17:05 

Hyde Park
"Ебать, ты самодостаточный!" (с)
23.08.2014 в 05:51
Пишет Hyde Park:

- Название: Воскресенье
- Автор: Hyde Park
- Бета: [J]Стейк[/J]
- Фэндом: Шекспир Уильям «Ромео и Джульетта»
- Жанр и Категории: Slash, Drama, Romance, Повседневность
- Персонажи и Пейринги: Валенцио/Меркуцио
- Рейтинг: R
- Дисклеймер: Все персонажи фика принадлежат их создателям
- Предупреждение: Смерть персонажа, насилие, ОМП
- Размещение: С моего разрешения
- Содержание: За хребтом холмов всегда просыпается новый рассвет, новое солнце, новое Воскресенье
- Посвящение (если есть): Моему Меркуцио (Габриэль Джей Раммштайнер)
- Примечание автора (если есть): Моретти - фамилия персонажа, придуманная на ФРИ по РиДжу. Делла Скала - реальная фамилия рода Скалигеров. Черезе - выдуманная фамилия, под которой любовники сбежали из Вероны. Время действия - третий год после побега.
- Статус: Завершен
- Размер: 24 страницы
- Так же размещен здесь.


Утром в соборе и на площади перед ним яблоку негде было упасть. Проповедь давно закончилась, и теперь, опоённые кровью Спасителя и откормленные телом Его, причащённые прихожане опустились на колени перед распятием. Сонм их молитвенно-приглушенных голосов собирался под высокими расписными сводами, перерождался в тихий, едва различимый звон и вновь стекал по стенам известью и дождем за окнами.
Моретти украдкой рассматривал причудливо расцвеченные стекла витражей, вглядывался в пышное убранство алтаря, в сдержанные ордера и трепет пламени сотен свеч. Красиво. За этим он и приходил на воскресную службу – наслаждаться тем, что приятно взору, не более. И ведь так было со всем: с одеждой, с оружием, с любовником…
– Да светится имя Твое, да прибудет царствие Твое…
Мужчина прищурился от восковой гари и чуть повернул голову: Меркуцио рядом умудрился в который раз задремать, уткнувшись лбом в спинку впереди стоящей скамьи, и даже тихо посапывал. Цветные пятна витража путались в прядях волос, в светлых ресницах, стекали по скуле на щёку и замирали на приоткрытых губах. Красиво. Колени неприятно ныли, но никто не подавал вида. Покорно опущенные плечи под гнетом повелительного взгляда проповедника, замёрзшие руки, промокшие накидки тут и там. Валенцио наблюдал за игрой света и красок на светлой коже, смотрел во все глаза, будто завороженный, но стоило только чистым детским голосам на клиросе затянуть хором, как делла Скала поднял голову, и Моретти отвёл взгляд.
Когда толпа прихожан среди скамей поредела, он пожал оружейнику руку, потрепал по плечу карлика и проводил взглядом любовника до дверей. Высокая рыжеволосая фигура растворилась в серости моросящего дождя на паперти, и краски бесчисленных фресок и витражей разом померкли. Осторожно обходя встречных людей, мужчина подошёл к распятию и заглянул в скорбное лицо под терновым венцом:
– Ведь всё и так знаешь, правда? – беззвучно прошептал он, сжимая в кулаке цепь и мягко касаясь губами перекрестья нательного креста. И что за нелепость? В последний раз, когда детей семейства Капулетти силком затаскивали к духовнику, он был ещё подростком… но Меркуцио вовсе не шутил, как не шутил и Моретти, соглашаясь на условия очередного спора.
Дверь в исповедальню затворилась с тихим скрипом. В темноте щелчок затвора, тень за переплетом решётки, все та же неудобная скамья и холод серебра под пальцами:
– Помилуйте, святой отец, ибо я грешен…

Свиньи ворочались в луже, лениво похрюкивали, хлюпали и чавкали грязью, а мальчишки тщетно пытались растормошить животных, тыча палками в них и друг в друга. Синьора Батиста временами покрикивала на сыновей, чтобы не запачкали постиранное белье на веревках, и перебрасывалась редкими добродушными фразами с Меркуцио: после того, как Черезе уплатили ей за полгода вперед, женщина заметно смягчилась и перестала скандалить почем зря. Солнце то и дело выглядывало из-за туч, и Моретти щурился недовольно, разбивая топором очередной чурбачок.
Спина после той стычки в мастерской все еще побаливала: негодяй из шайки флорентийцев, кажется, вообще не соображал, с какого конца у шпаги рукоять, но дуракам везет, и теперь у Моретти промеж лопаток красовался здоровенный синяк. Обидно было до зубной боли, но Альфонсо насилу утихомирил жаждущего отмщения товарища, а у племянника веронского подесты появился лишний повод для язвительных подколов в адрес любовника.
– Можно подумать, Вы никому не отдаете предпочтения, – синьора затряслась местами, рассмеявшись, и бросила пустую корзину для белья на крыльцо, погрозив младшему сыну кулаком, чтобы не лез к поросятам.
– А я не лезу… – забубнил тот.
– Лезет-лезет… – хмыкнул старший.
– Не лезу!
– Врун!
– Ябеда!
– Можно подумать, синьора. Можно, – перекрикивая их, улыбнулся делла Скала. Между тем он складывал поленья повыше, чтобы не свалились, и добавлял новые, – как тут выбрать, когда обе синьорины так прелестны?.. Брысь! – он шуганул одного мальчишку поленом, а тот, отбежав подальше и спрятавшись за сараем, принялся паясничать и корчить мужчине неприличные рожи.
– А можно мне?.. – его старший брат повис на локте Валенцио точно бельё на верёвке, – синьор, ну, можно мне?..
– Обожди, уймись… – тот насилу отодрал от себя ребенка. Мальчишка нетерпеливо затоптался в луже, пританцовывая и продолжая талдычить это свое «можно, ну, можно». – Ты потяни подольше, – Моретти обратился к рыжему, вынимая из-за пояса кинжал и протягивая пацаненку. Тот аж засветился от счастья и ускакал хвастать перед младшими. – Глядишь: они постареют, подурнеют. Вот тогда и выберешь, – мужчина опустил топор, устроил последние поленья у забора и похлопал Меркуцио по плечу, – мы с Лаурой к тому моменту десятого внука будем нянчить, а ты подожди… присмотрись… в таком деле спешка – последнее дело, – он гаденько усмехнулся, за что получил удар локтем в грудь.
– Вот и скажи об этом Альфонсо, а то у меня от его причитаний уже уши закладывает, – делла Скала небрежно скинул с плеча чужую руку, прошлепал по грязи и, подхватив оставленный в чурбане топор, мстительно замахнулся на любовника под заливистый хохот синьоры Батисты и кривляния ее отпрысков.
– А как по мне, так все дочери синьора Фьерентини хороши: бери любую и не прогадаешь, – она вытащила на двор чан с заквашенными очистками и принялась ворочать его в луже. Сыновья старались помочь ей, как умели, но все больше путались под ногами. – Подумайте только, как Вы осчастливите их семью, если посватаетесь! Помню я, как мой муженек, упокой Господь его душу… – синьора принялась за прочувствованный рассказ о своем почившем супруге и окончательно занялась поросями, даже не замечая, что ее никто не слушает.
– Не очень-то любезно… – буркнул рыжий, поправляя хлопающую на ветру простынь и пытаясь увернуться от рук Валенцио, но тот настойчиво тянул к себе, пока женщина была поглощена болтовней. Приобнять за талию, поцеловать в плечо или в щеку, изображая раскаяние – шутливые, ребяческие попытки загладить несуществующую вину: обоих оружейник прочил в мужья своим дочерям, и оба до сих пор не придумали ни единого достойного повода отказаться.
Все эти глупости, так не похожие на старшего племянника Капулетти, невольно вызывали улыбку на лице Меркуцио, как бы старательно тот не хмурился минутой ранее.
Холодное солнце скрылось в серой пелене, вновь закрапал дождь: сперва мелко и робко, но смелея с каждой минутой и превращая лужи на земле в болото. Свиньи завизжали, перевернули чан и бросились прочь, удирая от своих малолетних пастушков. Синьора опомнилась, что-то завопила детям вслед, не стесняясь в выражениях, но все тщетно: в погоне за поросями все белье было перепачкано, так что в пору стирать заново.
На мужчин теперь и вовсе никто не обращал внимания. Всё так же заговаривая Меркуцио зубы нелепыми оправданиями и уверениями, Моретти затащил его в сарай, за угол хозяйской поленницы, где кроме запаха сырой земли и воющего в щелях ветра им ничего не могло помешать. Нетерпеливые руки забирались под промокшую одежду, согревали и лихорадочно вспоминали на ощупь чужое тело. Минута, две – разделаться с тряпьем, приспустить пониже, чтобы не мешалось. Необтесанное дерево легко царапало кожу на руках, на лице, на груди, когда инстинкт велел поддаться, податься вперед и прогнуться в пояснице, хотя желание умоляло прижаться снова, запрокинуть голову, ощутить горячее частое дыхание над ухом, на шее, под растянутым воротом. Холодные капли дождя пробирались сквозь ветхую крышу и стекали по щекам, горячие капли пота – по вискам, по спине, а после… снизу по бедрам до все еще дрожащих колен.
Тихое повизгивание из-под навеса, мяуканье, детский смех и женская брань – за стеной вновь разыгравшегося ливня скрылся небольшой дворик дома синьоры Батисты и все его обитатели, кроме двоих.
– Так я прощен? – хрипло выдохнул Валенцио, едва касаясь губами блеклого румянца на щеке рыжего.
– Бог простит, – сипло рассмеялся делла Скала, напрасно стараясь непослушными пальцами совладать с поясом, но тут же замолк, едва только выглянув из-за плеча Моретти. За осунувшимися под тяжестью воды простынями мелькнули растрепанные черные кудри и огромные птичьи глаза: старший сын синьоры Батисты кинулся наутек.
– Вот же поскуда малолетняя… – Валенцио отпустил любовника и собирался уже догнать негодника, повадившегося подглядывать, но делла Скала не пустил: обнял поперек живота, прижался сзади, усмехнулся на ухо:
– Да пусть смотрит. Если бы рассказал кому, так нас бы уже давно выгнали… – он прикрыл глаза, прислушиваясь к чавканью грязи под ногами убегающего ребенка и перестуку капель по крыше.
– Тогда зачем ему?..
– Кто знает? Мальчишки все любопытные…

Осень утонула в лужах и сгноила остатки былой прелести Сиены. Почерневшие холмы вокруг таяли и размывались в потоках ливня, по утрам на раскисших тропах меж ними бродили призраками прокаженные, и тихий звон колокольцев на их шеях отнимал последнюю радость. Надвигалась буря, но здесь и сейчас никто не ждал беды. Валенцио запер дверь изнутри и привалился к ней спиной, разглядывая в полутьме силуэт любовника. Даже священник понял с полуслова: ни в чем этот грешник не раскаивается.

***

Дождь хлестал в приоткрытое окно, заливая подоконник и пол. Грузные свинцовые тучи рыдали, вымывая с площадей и улиц пепел догорающего ноября.
Зажатая меж молотом и наковальней сталь болезненно дребезжала, заставляя рыжего кота на коленях у Меркуцио вздрагивать и ощериваться недовольно. Альфонсо переливал масло в чугунную бадью, периодически прикладываясь к стакану с горячей настойкой, чихал и слюнявил бороду, утираясь закатанным рукавом.
Спину ломило, голова трещала. С каждым следующим ударом Валенцио глубже вколачивал тупую корявую боль в собственный висок, щурясь от заливающих глаза жгучих капель пота и переминаясь с ноги на ногу от усталости. Восприятие концентрировалось на расходящейся по рукам вибрации, на раскаленном докрасна металле, на отблесках огня и на беспрестанном нытье в груди.

– Ну, вот и славно, – прохрипел Аль, смахнул со лба взмокшие волосы и снова смачно чихнул, невольно подгадав под удар молота.
– Да чтоб ты был здоров! – делла Скала кинул в оружейника полотенцем.
– Благодарствую… А… Ааа… Ааапчхе! – раскрасневшееся от жара лицо скрылось в складках тряпицы с очередным громогласным чихом. – Ох, какая же зараза… – он опустился на старый расшатанный стул напротив рыжеволосой парочки, стянул тяжёлые сапоги и протянул ноги к огню, обмахиваясь полотенцем. – Что слышно там из южного края? Ты, это… пить-то будешь? – кивнув Меркуцио на кувшин, Аль почесал бороду и собирался уже снова чихнуть, но только глубоко вздохнул и облизнулся. – Тебе нужно. Вон – бледный какой.
Делла Скала покачал головой, продолжая почесывать кота за ухом:
– Не хочу. Пока все тихо…
– А на северах?
– Мантуя пуста. Мертвых вывозили на поле и сжигали вместе со скотиной, – он уставился на огонь, – Модена, Болонья, Венеция… Верона, – короткий судорожный вдох. Он зашелся хриплым кашлем и отер лоб ладонью. Еще вчера Меркуцио лежал в бреду, и сейчас уже не замечал жара: горело все тело, хотя лихорадка немного ослабла, и он остановился по дороге всего пару раз, чтобы побороть слабость и головокружение.
– Вот так напасть… А… Ааа… – борода снова скрылась в полотенце.
Сердцебиение кузницы стихло, когда Моретти стянул рукавицы и повесил кожаный фартук на крюк, после опрокидывая на себя полный ковш холодной дождевой воды.
Заглушая шагами бульканье масла вокруг остывающего клинка, он не спеша вошел в мастерскую, рассеяно глядя себе под ноги и прислушиваясь к звенящему в голове эху.
– А вот тебе-то наверняка не помешает глоток настойки! – Аль уже приподнялся с кресла, едва только завидев кузнеца, но тот лишь угрюмо ухнул, махнул рукой и сам плеснул себе из кувшина. Бородач покачал головой. – Отдых вам обоим нужен – вот что. Отдых и здоровый сон. Да и мне не помешает… А ты приходи завтра тоже, как освободишься, а? – предложил он, утираясь полотенцем, – я буду рад. Бруно вон тоже… – кот согласно мяукнул.
Меркуцио пожал плечами рассеяно, не отрывая слепого взгляда от пляшущего на поленьях пламени, но из задумчивости его вывел сиплый недовольный голос позади:
– Еще не хватало… И так еле на ногах держится, – Моретти оставил стакан, не сделав и одного глотка, и вышел вон из комнаты под хмурым взглядом Альфонсо.
В последнее время он только злился и огрызался чаще обычного. Сам делла Скала тоже ходил мрачнее тучи, стал нервным и раздражительным. Оба пребывали в какой-то эмоциональной прострации от перенапряжения, как и большая часть горожан. Опустевшие чумные улицы навевали тоску и страх: мертвые дома пялились на редких прохожих пустыми глазницами окон, скалились покосившимися зубьями балконов и оборванными ставнями. Всякому теперь должно было кричать от боли и отчаяния, но простуженные голоса срывались в кашель и затихали бесславно.

Путь до дома синьоры Батисты от оружейной мастерской теперь изгибался петлей, затянутой на тощей шее колокольни собора. Оскальзываясь в грязи и по щиколотку увязая в ней, они шли под проливным дождем на ощупь, цепляясь друг за друга, прижимаясь к холодным стенам, вздрагивая и озираясь, всякий раз хватаясь за оружие.
На очередном скользком повороте Валенцио остановился, и Меркуцио со всего маху налетел на него сзади, едва устояв на ногах. Он хотел было спросить, в чем дело, перекрикивая шум разбивающегося оземь водопада ливня, но, выглянув из-за его плеча, побелел как полотно и хлебнул на вдохе холодного ветра.
Переулок был завален трупами. Обтянутые изъязвленной и расползающейся в лоскуты кожей, вздувшиеся тела громоздились друг на друге, голые, изуродованные – их было не меньше полусотни. Тут и там валялись дохлые вороны, окоченевшие крысы и кошки, обезглавленная коза распласталась посередь дороги, наполовину обглоданная лошадь в седле и сбруе перегородила выход в другой переулок.
Перед глазами всё поплыло, и делла Скала закрыл их. Он сделал пару шагов следом за Валенцио вслепую, но поскользнулся и осел по стене. Запах гнили и разложившейся плоти крепко держал за горло, вел их обоих на прочной привязи вперёд по галерее смерти. Мужчины, женщины, старики и младенцы. Моретти прикрыл рот мокрым рукавом и ухватил Меркуцио за шиворот, едва ли не бегом преодолев остаток пути и таща мужчину за собой волоком: тот насилу шевелил ногами, глаза то и дело закатывались, он начинал задыхаться от кашля. Вслед им хлопали двери так, словно дома-призраки, изрыгнувшие прокаженные человеческие тела, аплодировали смельчакам, улюлюкали в вое ветра раззявленными пастями и гнали прочь.
От частого глубокого дыхания все внутри болезненно сжималось. Липкий холодный пот смывался моросью дождевых капель, залетающих под покосившийся проем какой-то подворотни, куда Моретти забежал в поисках укрытия и куда затащил следом за собой продрогшего до костей племянника веронского подесты в беспамятстве: он не говорил, не слышал и не открывал глаза – лишь мелко дрожал и стонал приглушенно.
Сердце рвалось прочь из стесненной смрадом груди. Перевести дыхание, хватать отравленный воздух ртом, проглатывая поспешно. Перед глазами – пелена дождя, от воя заблудившегося ветра закладывает уши. Валенцио опустился в грязь рядом с какими-то промокшими тюками, держа руку на шее рыжего и чувствуя, как бесится под пальцами пульс. Только бы чувствовать его сейчас, только бы не оборвался этот испуганный трепет живого тела… Минута, две, три. Он успокаивался постепенно, а вместе с ним и Моретти. Пронесло. Отпустило. Вдох и выдох – самому бы не забыть сделать следующий. В грохоте раскатов грома растворялся голос ливня, и сиюминутный ужас начал проходить постепенно. Одежда промокла насквозь – хоть выжимай, но крупная дрожь била вовсе не от холода. Подняться бы с колен, держась за стену, успокоиться, собрать в кулак последние силы, но протяжный свист заставляет широко распахнуть глаза, слепо и лихорадочно обшаривая зияющую черную пустоту перед собой. Грохот, рев со всех сторон, и сердце пропустило удар. В отблеске зарницы Валенцио увидел обезображенное язвами лицо и пустые глазницы: сползая по стене, он перевернул изъеденный крысами труп, который прежде принял за свалку поклажи. Серая кожа пошла пузырями и полопалась, не было губ, не было век – все обглодано. В глазах потемнело, и желудок тут же вывернуло наизнанку.
Мужчина упал обратно в грязь, обхватив голову руками. Бедолага Торио, его брат, их жены и дети, родители – целые семьи. Скольких они уже похоронили и скольких еще похоронят? Люди сгорали в лихорадке за день или мучились неделями, умоляя о смерти. От одной мысли, что когда-нибудь на такой же свалке мёртвых тел Моретти найдет бездыханного Меркуцио, хотелось завыть, и он делал это. Скулил побитой собакой в полуразваленной подворотне чумного квартала рядом с мертвым и умирающим, а скорбящее по опустевшей земле небо продолжало биться в истерике, задевая чёрные от копоти трубы домов.

Впервые за много лет не было слышно колокольного перезвона. Кашляя кровью и размазывая по полу маслянистую грязь, Валенцио пинком распахнул дверь темной спальни. Едва только опустив с рук на смятую постель бесчувственное тело, он сам упал без сознания, забывая о том, что может не очнуться.

***

В сыром подвале было холодно и пахло плесенью, замерзшие потеки на стенах блестели в свете одинокого факела на железной скобе. Меркуцио откинул со лба мокрые волосы и перевернул чумазого торгаша на живот, чтобы тот не захлебнулся кровью.
– Я спрошу еще раз…
– Последний раз, – перебил делла Скала и сплюнул на пол.
– … Кто был тогда в трактире вместе с вами, выродок, – Альфонсо присел рядом со стенающим лавочником и, ухватив за волосы, запрокинул его голову. В густой черной бороде оружейника не было улыбки: он хмурился, недовольно оглядывая разбитое лицо должника, и то и дело оборачивался, словно ожидал от своего кузнеца какого-то знака.
Но Валенцио молчал. Он прилежно оттирал от крови кулаки и все еще тяжело дышал. Другой торгаш из ювелирной лавки ничком лежал на земле у его ног и приглушенно всхлипывал, пуская слюну и кровь пузырями на перепачканных грязью губах.
Вот, чего на самом деле не хватало! Моретти только теперь осознал, как же все-таки соскучился по тяжелому запаху свежей крови, по саднящим от ударов запястьям, по сладкому вкусу собственной победы. Гнет цепенящего страха перед уродливым лицом Черной смерти изматывал, и нужно было найти способ избавиться от этой выедающей душу заразы. Взять судьбу в собственные руки, вновь ощутить себя ее хозяином, почувствовать себя живым.
Меркуцио за его спиной был похож на разъяренного зверя: скалился, все еще харкал кровью от чахотки, но с неподдельной ненавистью и зловещим торжеством глядел сверху вниз на поверженного лавочника. Драка вышла славной: выбитое плечо, раскроенный вражеский череп, выбитые зубы, рассыпавшиеся по полу вперемешку с драгоценностями.

Когда прежним утром к ним подошел Альфонсо и попросил об услуге, оба согласились только что не хором. Едва лишь оправились и встали на ноги, а уже с неделю рычали в голос, грызлись и срывались друг на друге, точно бешеные псы в клетке. Но теперь такая возможность: спустить пар, повеселиться вволю и почесать кулаки – даже и в мыслях не было отказаться, тем более, от помощи товарищу. Тем же вечером Моретти притащил домой суконный сверток и, развернув, протянул Меркуцио новую дагу: заточенный всего пару часов назад, легкий клинок поблескивал в свете камина, рукоять легла в ладонь будто родная, а на эфесе в обрамлении филиграни красовалась монограмма «МдС».
– Твоя работа? – бросил делла Скала через плечо и улыбнулся, примеряя на вес подарок и пробуя замах.
– А то чья же? – Моретти бросил сверток на стол и обнял рыжего со спины.
На утреннем богослужении Меркуцио все штаны протер об церковную скамью, елозя туда и сюда, не находя себе места от нетерпения. И кузнец, и оружейник поочередно шикали на него с разных сторон, пинали под лавкой, пихали в бока локтями, но все тщетно. Когда хор алтарных мальчиков смолк, он чуть ли не бегом пронесся по крайнему нефу к выходу, и Валенцио догнал его лишь в конце улицы, схватив за шиворот и затолкнув в переулок.
– Ты что творишь, гад?! – он шипел на любовника змеей, оглядываясь по сторонам и волоча его дальше по узкому проулку, оскальзываясь на заледеневших лужах.
Раскрасневшиеся от мороза щеки, рыжие волосы в инее, густой пар от горячих выдохов – Меркуцио как-то злобно скалился в ответ, цепляясь за чужие плечи, чтобы только не свалиться по дороге:
– То же, чего ты сам так хочешь… – он дернул Моретти за рукав, сворачивая за угол у конюшни. Едва только хлопнула дверь, как замерзшие пальцы скользнули под ткань, распахивая ворот рубашки, – ведь хочешь – я знаю… – насмешливый шепот на ухо.
Пустые стойла, разметанные по полу бродягами остатки сена, рваные поводья и недоуздки на ржавых крючьях. На остывшем дереве оставались отпечатки от ладоней, следы недолгой молчаливой борьбы. В скрипе петель и шуме давно разбуженного города, доносимого ветром со стороны улицы, невозможно было разобрать глухих стонов в два голоса.

Дверь в торговую лавку ювелира оказалась не запертой, несмотря на поздний час. Ключ торчал в замочной скважине изнутри – Меркуцио повернул его и тихо передвинул засов. Хозяин лавки, вынырнув из-под стола, недоуменно воззрился на вошедших мужчин:
– Ох, я ведь… Закрыто уже, синьоры. Утром приходите, – он развел руками и растянул тонкие губы в примирительной улыбке, демонстрируя посетителям неполный набор желтых зубов.
– Утром не пойдет: дело у нас больно срочное, – Валенцио облокотился на стойку возле бархатных подушек с товаром и принялся вертеть в руках какие-то дешевые девичьи побрякушки.
– Дело, говорите? Но ведь… – лавочник хотел было что-то сказать, рассеяно почесывая бока, но Меркуцио перебил его:
– Крайне срочное. Не терпит отлагательств, – он ухмыльнулся и, достав из-за пазухи серебряный нательный крест, помахал им перед носом торгаша. – Смотрите, что у нас есть…
– Ну, крест это. А мне-то что за…
– Мы его давеча в трактире под лавкой нашли, – кивнул Моретти, продолжая играться с брошками и цепочками, а потом обернулся к рыжему и недовольно хмыкнул, – дурак! Грех с такой вещью баловаться.
Делла Скала скривился, но послушно положил крестик на стойку перед хозяином лавки, нарочно так, чтобы тот мог получше разглядеть и едва заметно побледнеть, узнав вещицу:
– Нам сказали, что он Ваш, – племянник подесты даже не пытался скрыть усмешки в голосе.
– Мой… чего это? Мой! Вздор, – мужчина хотел уже было полезть под рубаху, но его отвлёк Валенцио, перемахнувший через невысокую стойку и принявшийся шарить по полкам, – ах ты шкура! – лавочник уже кинулся ему на спину, но Меркуцио оказался проворнее – повис на торгаше, одной рукой ухватив за шею, а свободным кулаком остервенело выбивая из того поток грязной брани.
На шум из подсобной выскочил и сам мастер с табуреткой наперевес. Делла Скала сбил того с ног, повалив на пол лавочника, а Валенцио все не мог прикинуть, как бы садануть одного из них по голове бронзовой вороной, схваченной с полки, чтобы не попасть по лицу рыжему. Полетели щепки и битые черепки золоченых кувшинов, возня на полу была жаркой, пока со двора к ней не подоспели еще двое: плешивый флорентиец, которого Моретти обобрал до нитки, и его припевала. Первый бросился на своего старого обидчика с кулаками, второй насилу оттащил лавочника от Меркуцио, чтобы самому накинуться на едва только поднявшегося на ноги мужчину. Двери хлопали на сквозняке, аплодируя, дурниной орали те, кто бил, и те, кого избивали, но стоило только свалке расцепиться, как в ход пошло оружие. Один схватился за бок, другой хромал, третий лежал, не вставая, ювелир уполз на двор, держась за разбитую голову.
Меркуцио улыбался окровавленными губами, ногой отпихивая от себя упавшего на колени противника со вспоротым брюхом, и едва заметно трясся от беззвучного смеха. Он хотел расхохотаться в голос, но в горле пересохло, и он отступил на шаг, по-прежнему ощущая спиной плечо Валенцио, который все еще сжимал один кулак на рукояти кинжала, а другой – на горле флорентийца.
Патруль прибыл скоро: всадников они видели из-за угла, когда потащили волоком должников оружейника в условленное место.

В подвале разоренной гончарной мастерской на окраине Сиены один торгаш испустил дух еще до того, как свет от факела начал угасать. Старший племянник веронского подесты перерезал горло второму, так и не сказавшему ни слова.
– Что с ними теперь? – Альфонсо кивнул на трупы.
– Мы сами, – отозвался Меркуцио. Жестокая усмешка, беглый взгляд на ухмыляющегося Моретти и глухой удар сапога по уже переломанным ребрам.

Погост завалило снегом. Лошади проваливались в сугробы по колено, фыркали и тянули морды к сухим скелетам кустов, торчавших тут и там, а спешившиеся всадники бродили на холме по разбитому камню часовни. Серое небо казалось низким, и поседевшая за неделю земля сливалась с ним на горизонте, там, где уже поднималась сплошная стена пурги. Соборная звонница надрывалась в гуле ветра.
– Думаешь, успеем? – Меркуцио спрыгнул с обвалившейся стены и взобрался на разбитую колонну, вглядываясь в снежную пелену вдали.
– Подождем до весны, – бросил Моретти, стирая с рукава кровь, подходя ближе и плотнее кутаясь в плащ. – Никуда от нас твоя Венеция не денется. Пусть дороги разметет, а то лошадей загоним.

В камине еще тлели угли, а в заиндевевшее окно украдкой заглядывала луна – вот и все источники света. Тишина. Не хотелось больше думать о прошлом. Они поедут на юг, оставляя за собой лишь следы подков в дорожной пыли, навстречу новому солнцу. Валенцио закрыл глаза, прижимая к груди уже давно и крепко спящего Меркуцио, а Сиену убаюкивал ветер и заботливо кутал в мягкое зимнее покрывало.

***

– Скажи это еще раз, – томный выдох в приоткрытые губы, требовательный, настырный поцелуй, перерожденный в жадный укус, – еще раз… – Меркуцио почти задыхался.
– Весной… – голос не слушался, ломался, спотыкался через раз, охрип, с потрохами выдавая говорящего, – этой весной Лаура Фьерентини станет моей женой…
– Лживая тварь, – след от ладони все еще горит на щеке пониже ссадины, а дальше, вниз по голой шее – продранная царапинами кожа в застывшем бисере крови. Пальцы сжались в темных прядях волос на затылке, потянули, и Моретти невольно запрокинул голову, зарычал глухо, стискивая зубы, оставляя шею открытой для новой пытки. – Продажная шкура…
– Эта безродная глупая девка станет моей женой… – Валенцио жестоко усмехался назло любовнику.
– Ублюдок, мразь, предатель…
– Ты был там, ты все слышал…
– Как же я ненавижу тебя… – обжигало каждое касание. Точно железом, раскаленным до бела, въедались отпечатки: синяки, царапины, укусы. До крови, до крика буквально, нестерпимо, до нового глотка воздуха, до выдоха, выворачивающего легкие, до стона, сходящего на всхлип, скулеж. – Еще…
И что наверняка услышат, и что от судороги мышцы онемели, что уже припухли искусанные губы, что кровь все хлещет носом и не остановится – плевать на все. Лишь бы только продолжалось это безумие.
Как он сидел напротив и без утайки переглядывался с этой потаскухой, как бы случайно подобрал ее платок, как огрызался, стоя у конюшни – бездушное отродье, падаль, Сатана! Стискивая коленями бока любовника, прогнуться, прижаться, ощутить всей кожей, чтоб только боль имела право разорвать объятия, заставив впиться ногтями в его плечи, изодрать сильнее. Как он шептался с оружейником в гостиной, жал руку, обнимал, будто родного, как эта соплячка зарделась от смущения, как они вместе объявили о помолвке всем гостям – чудовище, скотина, зверь, подонок! Без жалости и смысла, по велению одной лишь похоти прижимать это горячее голодное тело к себе и к полу, холодному и нечистому, к дверному косяку, к стене, к перилам лестницы и снова к полу, так и не добравшись до постели. Без жалости и смысла, по приказу глупого сердца не отпускать от себя, не давать воли, как бы ни просил.
Запертая в беспамятстве дверь стенала и рвалась с петель под порывами ветра, яростными и бешеными, дикими. По имени, глухо, одними губами – немой крик утонул в треске сорванных ставень, запутался в чужом шепоте, стерся кровью с истерзанного плеча, с разбитой скулы, со все еще дрожащих пальцев, стискивающих запястье любовника, когда его ладонь на ощупь повторяла заученные наизусть изгибы: колено, бедро, поясница, по ребрам вверх до ключицы. Цепью касаний рассеивая зябкие мурашки по влажной от испарины коже, горячей и податливой, плавящейся в руках, умелых и властных.
В полумраке можно было разобрать лишь звуки: нестройное дыхание, скрип половиц, предсмертный вой метели за окнами – все они становились осязаемыми, оседали на полу, липли к исполосованной свежими шрамами спине. Шорохи блуждали в темноте, ползали среди рваной одежды. Ремни, ножны, плащи – все было где-то рядом, хоть руку протяни, и вместе с тем же не было ничего вокруг. Все растерялось, утратило самое себя, растворилось. Кроме него. Все еще рядом, здесь, и слышно, как бьется сердце, слышно, как дышит тяжело.
А прочее – фарс, уговор, ложь, искусная настолько, что самому бы впору уверовать.
– Мой Меркуцио… – неслышный в гуле ветра, осязаемый шёпот.

Который час? Темно кругом. Открыть бы глаза, но веки слишком тяжелые, и в мелькнувшем просвете под ресницами – нелепая сизая пелена. Кто-то тянет за руку, или кажется это? Всего лишь сон…
– Синьор… – из далека раздался голос. Идти на зов, вслепую, не понимая, что к чему. Он точно спит. Перевернуться на другой бок, лениво зевнуть, глотая эту сухую сизую пелену клочьями.
– Синьор! – голос завопил в самое ухо.
Валенцио сел на постели. Голова тут же закружилась, чернота вокруг поплыла цветными пятнами. Кто-то хлестал его по щекам и орал дурниной, но невозможно было расслышать. Снова потянули за руку. Мужчина сделал над собой усилие, чтобы открыть глаза: он увидел перед собой силуэт какого-то животного – его голос он слышал, оно тянуло за собой.
Машинально поводя руками в этой странной пелене вокруг, Моретти все же нашел то, что искал: руку Меркуцио. Холодна как лед.
– Какого… – но голос охрип и смолк, едва сорвавшись с губ. Хриплый кашель, удушье. Дым, пожар… Пожар!
– Пожар! – истошный вопль за выбитыми окнами разбудил окончательно. – Пожар! – звучало все глуше, точно эхо катилось по заснеженным переулкам, – пожар…
Он засыпал, когда услышал треск, и думал, что ветром сорвало черепицу. Его разбудил старший сын синьоры Батисты, чумазый от копоти и всклокоченный, в одной обгоревшей рубашонке: мальчишка заснул, как всегда подслушивая под дверью, и в кои-то веки Валенцио не хотел спустить с него за это шкуру.
Делла Скала лежал, не шевелясь, но раздумывать было некогда. Завернув бесчувственное тело любовника в простыню, он взвалил его на плечо, другой рукой крепко ухватив за шиворот мальчика и ринувшись прочь из комнаты, вперед по утонувшему в дыму коридору.
Первый этаж полыхал, словно растопленный очаг в кузнице. Гарь и копоть черными клубами поднимались над жадными языками пламени: они облизывали стены, подбирались ближе к лестнице, выедая на своем пути все подряд. От треска мертвого дерева можно было оглохнуть, но визги и плачь, долетавшие отовсюду разом, заглушали его. Где дверь? Лопнуло стекло, и всполох огня окутал бок: Моретти пригнулся и повернулся инстинктивно, закрывая своим плечом ребенка, крепче прижимая к груди тяжелую, все норовившую сползти ношу. Где же дверь?! Пинком распахнув уже пылающую дверь на хозяйскую половину, он едва не рухнул навзничь под весом двух тел: мальчишка, перепуганный до смерти, был ни чем не лучше бездыханного паяца. Горящая балка рухнула под ноги. Дыхания уже не хватало, перед глазами снова заплясали пятна. Да где эта чертова дверь?! Заорав во всю охрипшую глотку и хлебнув на судорожном вдохе гари, Валенцио снова закашлялся и упал на колени, когда очередное лопнувшее стекло взметнуло огонь к потолку сплошной стеной.
Он дополз до порога черного хода вслепую, перетаскивая с место на место по углям и осколкам перемазанное сажей тело. Эмоции поглотили разум подобно пламени, они метались от животного страха к бессильной ярости, и ясно было лишь одно: то тяжелое, что волок за ноги – мужчина, то полегче, что осталось где-то у лестницы – ребенок.

Обожженные руки дрожали. Валенцио обтирал снегом почерневшее лицо любовника, растирал шею, грудь и живот. Он едва мог ощутить его дыхание, и собственное не желало возвращаться: замерло в глотке комом – и хоть ножом его режь! Полуголая хозяйка лежала у сарая, прижимая к груди младшего сына. Ребенок истошно вопил, надсаживал обожженные воздухом легкие, но у Моретти не было сил, чтобы добраться до малыша и освободить от железной хватки окоченевшего на морозе трупа. Он уже не чувствовал пальцев, когда сквозь сбитое снегом пожарище пробрались соседи и водовозы. Кто-то попытался перевернуть его на спину, расцепить руки, отодрать от любовника, но Валенцио зарычал словно собака. Обожженный, в одном исподнем, он вцепился крепче, прижимая к себе бесчувственное холодное тело, а через минуту сам ослаб и упал на грязный снег.

Метель занесла всю сиенскую окраину с ее узкими, корявыми улочками, с теснящими друг друга домишками, с бесконечными лавками, сараями, пристройками, навесами. Сгорело три дома. Выжило шестеро человек. Чистые белые хлопья сыпались на пепелище до утра, но Моретти не помнил. Когда мучительная резь в глазах ослабла, когда голова перестала раскалываться, когда кроме нестерпимой боли во всем теле стали проявляться другие ощущения, он огляделся:
в маленькой скромной вазочке у кровати развернул лепестки горицвет, солнечные блики за решетчатым переплетом окна играли с капелью, а на подоконнике, подтянув колени к груди, сидел Меркуцио и что-то чертил пальцем на запотевшем стекле. Неровно остриженные рыжие лохмы торчали клоками в разные стороны над повязкой вокруг головы. Рука на перевязи, повязка на шее, весь в ссадинах и порезах. Зато живой.
Еще слишком рано. Утро. Воскресенье.

***

В трактире было тихо, лишь оборванная скособочившаяся вывеска тоскливо поскрипывала на ветру. И ничего удивительного: едва только загорланили петухи, как делла Скала уже переступил порог питейной и, взобравшись на стол с ногами, опрокинул в себя два стакана крепленого.
– Ты видишь другой выход? Расскажи – мы послушаем! – Валенцио отпихнул ногой видавший виды табурет и с раздражением посмотрел на будущего тестя.
– Ну, ты еще будешь на меня рычать, щенок?! – оружейник поднялся из-за стола, угрожающе сжимая кулаки, но Меркуцио осадил обоих:
– Давайте еще вы поцапаетесь – вот потеха-то будет! И никаких чужаков не нужно: мы сами друг друга перебьем! – он сплюнул на пол и утерся рукавом.
Докатились. С вершины славы и почета до самого дна. До бездонного смердящего болота, выгребной ямы. Их уже травят, будто зверей в клетке, насмехаются, дразнят, дергают за усы. Через неделю после того, как погорельцы пришли в себя, выяснилось, что пожар – дело рук флорентийских недобитков, и ни один из выживших в доме синьоры Батисты не собирался теперь сидеть сложа руки.
– Вздернуть эту скотину на первом же столбе? – Аль угрюмо чесал бороду, обмениваясь с трактирщиком мрачными взглядами. – Не по зубам он вам. Уж больно важная птица…
– И я выпотрошу ее на месте, прежде заживо общипав, – прорычал Моретти, подходя к столу и опуская руки на плечи рыжему. – Эта тварь возомнила себя павлином в курятнике…
– Подпалим ему хвост. Он ведь любит жареное?! – мстительно съязвил за любовника Меркуцио, слезая со стола и решительно наполняя еще один стакан.
– Если ты не с нами, Аль, то лучше уйди с дороги, – Валенцио взял вино, не задумываясь. Ему уже не было дела до дружбы, до условий и уговоров, не было дела до других. Он чуть не потерял этого рыжего паяца и самую жизнь. Все летит к чертям, если речь заходит о кровной мести, о самолюбии и о любви, черт бы её драл!
– За тебя, – отсалютовал делла Скала.
– За нас, – подхватил Валенцио.
– За удачу! – два голоса в один, и пара стаканов с паршивым, скисшим за зиму пойлом опустела, оставляя в глотке неприятное жжение и едва ли смывая тот горький ком презрения к бессилию, что душил до сих пор.
Оружейник озабоченно хмурился вслед удаляющимся спинам.
– За версту видно: веронцы, – хмыкнул трактирщик, но поймав на себе недоумевающий взгляд Фьерентини, принялся вытирать стол грязной тряпкой, еще больше пачкая. – А что? Будто ты не знал. Совсем уж ослеп под старость лет… – он все бурчал себе под нос. – Я их еще сопливыми детьми помню. Кузены Черезе… Держи карман шире.
Оружейник присел на стул, рассеяно глядя на хлопающую на ветру дверь, а двое мужчин спешили по затопленным проулкам и раскисшим подворотням туда, где им наверняка не будут рады.

В номере борделя дородный холеный мужчина похотливо почесывал козлиную бородку, а другой рукой внимательно ощупывал предложенный на его вкус товар: смуглую тощеватую потаскуху лет семнадцати. Шторы были плотно задернуты, а в дверях маячили два подхалима при оружье и в капюшонах.

Тем временем этажом ниже шаркали по вытертому и некогда богатому ковру три пары ног.
– Позвольте, милейшая, – отвесив прачке шутливый поклон, Меркуцио ухватил ее за локоток и потащил вперед по коридору, считая двери. Валенцио подхватил девицу под другой локоть и, между делом шепча ей на ухо какие-то пошлости, оглядывал оставшиеся позади комнаты.

Голая девица в номере непристойно раскинулась на кровати.
– Пошли прочь, – мужчина отмахнулся от одного шакала и кивнул другому, – развлекитесь пока там. Я за все плачу, – он вытолкал обоих подручных взашей и повернулся к уже одобренной и оцененной им потаскухе, распахивая халат.

Шаги все тише шаркали по ковру.
– Право же, это не займет много времени, – мурлыкал рыжий, сворачивая в очередной коридор с рабочими «спальнями».
– Мы только переговорим с товарищем, а после… – красочные росписи пикантных подробностей со стороны его любовника продолжались. Зардевшаяся прачка растеряла по дороге чистое белье, которое несла на смену.

Этажом выше шакалы, изгнанные из логова вожака, недовольно нахмурились.
– И что теперь? – отшатнувшись от хлопнувшей перед носом двери, один припевала-флорентиец окинул взглядом пустую залу со столиками, диванчиками и пуфиками для увеселения компаний в обществе продажных дам.
– Ты слышал: он платит, – довольно ухмыльнулся второй и потянул за шнурок колокольчика для вызова прислуги.

Конец коридора. Лязгнул засов, заглушая невнятный женский лепет:
– Синьоры, да как же это… – пока делла Скала возился с ключами от черной лестницы, прислуга уже томно постанывала в объятиях Моретти. – Эгей! Осади коней, жеребчик! – рыжий шлепнул Валенцио по заду, распахивая дверь.
– Прошу меня простить, милочка, – тот усмехнулся в губы удивленной девицы и тенью скользнул следом за любовником, оставив растерявшуюся синьорину обворожительно хлопать ресницами в гордом одиночестве.

В уютной комнатке не было слышно бегущих по лестнице.
– Всего пару минут, – проворковала девушка, прикрывая за собой дверь и лукаво улыбаясь флорентийцам, – пара минут – и я приведу Вам компанию… – фраза оборвалась перепуганным визгом, когда племянник веронского подесты оттолкнул шлюху в сторону, не особенно-то церемонясь:
– Увы, но все синьорины еще спят, – в голос усмехнулся он, пинком распахивая дверь.
– Зато есть два отменных синьора! – в тон ему отозвался Валенцио, – горячие…
– Прожаренные…
– С хрустящей корочкой…
– Налетайте, кошки драные!

***

Холодная морось дождя, пролетая сквозь решетку, оставляла на каменном полу темные пятна. Крысы скреблись по углам, по-хозяйски расхаживали вдоль отсыревших, зеленоватых от мха и плесени стен. Тихо звякнула цепь, зашуршала солома – Моретти повернулся на бок, чтобы не драло так назойливо искалеченную плетью спину. Меркуцио поерзал в тщетных попытках устроиться удобнее на холодном полу и потянулся до хруста в пояснице:
– Эй, тюремщик! Последний завтрак-то будет, или как?! – лениво позевывая, он поднялся на ноги, сильнее взъерошил рыжую гриву и прошелся по камере от стены до стены под насмешливым взглядом любовника.
– Охота травиться этой дрянью? Или смирился? Терять больше нечего? – он приподнялся на локте, хрипло посмеиваясь. Спину все еще саднило, будто обожженную. Кровь смыли, но сукровица на вздувшихся шрамах пропитала рубашку, приклеила ее к коже, так что отодрать можно было, только изодрав края в лохмотья.
– Тебе уж точно нечего, – язвительно бросил рыжий, распинав солому на полу. Он обнял решетку и повис на ней в нетерпеливом ожидании скребущей по полу миски с едой, стакана вина и чистого белья на смену. Есть такая традиция в освобожденной Сиене: умирать во всем новом и чистом.
– Глупо вышло, – покачал головой Валенцио и добавил тихо и как-то сухо, – прости меня.
– Глупо, – деревянная миска ударилась об пол, и тюремщик повесил на перекладину прутьев одиноко белеющую в полутьме рубашку. – Бог простит.
Моретти поднялся, держась за решетку, и уставился невидящим взглядом в маленькое окошко, сиротливо приютившееся под потолком. Глоток крепленого обжег горло.

Толпа на площади бесилась во все четыре стороны. В грязных талых лужах наступившей весны топтались горожане и крестьяне, все галдели и глазели. Оцепление стражи вокруг виселицы было редким, каким-то дырявым: флорентийцев разбили на следующее утро после казни да Коста в номере борделя, и никто не опасался самосуда над приговоренным.
Валенцио вывели из камеры в кандалах, а не в колодках. Под россыпью водяной пыли он промок до нитки, не успев пройти и полпути, а делла Скала за спиной притих. Смех племянника веронского подесты все еще перекатывался эхом по влажному камню, когда цепь на руках дернули и потащили его любовника вперед по коридору между тесных смрадных клеток, но стоило сапогам опуститься в чавкающую маслянистую лужу, как голос позади потух и сник.
В толпе виднелось бородатое посеревшее лицо оружейника. Он крепко держал за плечи старшую дочь, чтобы та не смотрела, но девица все же извернулась и заревела навзрыд, стоило только Моретти взглянуть на нее из-за плеча надзирателя. Ему не было больно, не было стыдно. Ему не было даже страшно. Свинцовые тучи на небе опускались все ниже, выжимая по каплям холодную морось. Она оседала сплошной пеленой тумана на волосах и лице, светилась россыпью алмазов на заточенных бердышах, на свежем срубе помоста под ногами. Вой, шепот, говор, грязь и серость вокруг – все это вызывало лишь тоску и сожаление. О том, что больше не наступит завтра. Не будет нахального смеха его паяца, насмешливого взгляда, вульгарных кривляний, его извечного пустословия и заносчивости. Не будет его голоса в крике или шепоте. Не будет его прикосновений, запаха, вкуса…
Ступени под ногами без счета, и каждая скрипит, смолится. Осторожно ступать по мокрому дереву, ощущая за плечом, совсем близко, слишком близко – дрожь чужого тела от холода. Чужого? Едва ли. По позвоночнику пробегает одинокий муравей – это взгляд поднялся из черной лужи перед помостом и впился в просмоленную веревку на перекладине.
Как глупо вышло. Они разделались с теми ублюдками в борделе раньше, чем служанка подняла шум. Раньше, чем флорентиец кончил. Раньше, чем позвали стражу. Раньше, чем в комнату ворвались еще трое.
Приговор был коротким и емким, сухим, безразличным. Валенцио бегло спросили о раскаянии, но тот не проронил и слова. Не целовал креста. Не слушал и не слышал молитвы во спасение. Он стоял, чуть запрокинув голову, щурился от треклятого дождя, заливающего глаза, пытался разглядеть в клубах серого пепла облаков хоть один луч света, но все напрасно. На колокольне разыгралась звонница. Он посмотрел на Меркуцио: та же тоска во взгляде, та же презрительная усмешка над всем и вся застыла в уголках губ – словно отражение любовника, только лишь в тон светлее, и все бледнеет с каждым словом тюремного духовника. Черты лица смывались дождем, таяли, стекали на сосновые бревна под ногами.
– Помилуй, Господь, душу раба твоего.
Дыхание невольно замерло в пересохшей глотке, и предательская, поскудная дрожь страха прокатила по телу, руки под тяжестью цепи ослабли. Совсем как тогда, с неделю назад: он упал на колени в конце коридора, не в силах устоять; рухнул на истертый ковер, едва успев подхватить делла Скала под руки. Окровавленные губы растянулись в усмешке, обреченное, до боли искреннее изумление в широко открытых глазах, сиплый вдох, последний выдох.

Он во все глаза смотрел на рыдающее весеннее небо, надеясь получить прощальную весточку от солнца. Пальцы слабо пробороздили холодный воздух, но сжали в кулаке лишь пустоту, когда скользящий узел затянул мокрую петлю на шее.

***

Соловьиная трель смолкла, уступая место голосу жаворонка. За холмом в пелене рассветного тумана капризно ворочалось утро. Душистая трава все еще была примята, и мужчина спросонья бесцельно шарил по ней рукой, едва только перевернувшись на бок. Плащ сполз, одежда промокла от росы. И как он раньше не проснулся? Перед глазами все еще мелькали обрывки образов, детали нелепого сна, слишком настоящего, живого и яркого, так что в первое мгновение и не различишь, где кончается мираж и начинается явь.
– Вот же делать человеку нечего, – проворчал Валенцио, зябко поеживаясь и оглядываясь на хрустящие в траве шаги. Делла Скала спускался с холма, то и дело переходил на бег, запинался об коряги, не глядя под ноги.
– Разбудить, разумеется – не судьба, – Моретти неохотно поднялся на ноги и потрепал по шее все еще дремлющего коня.
– Не судьба, синьор, – улыбнулся рыжий. – Не будешь засыпать под утро – будешь вовремя просыпаться…
– Вот ночью ты не особенно возмущался, – язвительно перебил его любовник и пихнул в бок, когда тот повис на шее.
– Пф! То ночью! А теперь, вон… новый день, – Меркуцио махнул на холм, горящий в лучах рассвета. – Что там за город впереди, следопыт? – игнорируя попытки вырваться, он продолжал душить мужчину в объятиях, пока тот с горем пополам затягивал подпругу и проверял сбрую.
– Сиена, – отчаявшись отделаться от наглеца, Валенцио все же бросил ремни и, развернувшись, обнял его за талию. – Город торгашей и мастеров. Можем двинуться дальше на юг.
– Да ладно, – улыбнулся рыжий, оборачиваясь и через плечо разглядывая хребты холмов на горизонте. – Можно передохнуть неделю? Спустить все до копейки, и снова в путь с чистой совестью.
– Тогда решено, – кивнул Моретти, целуя его в шею, – до следующего воскресенья…


URL записи

@темы: фанфики

URL
   

***

главная